Русская литература после крушения коммунизма: Продолжение или смена курса?
Розалинд Марш
Вступление
Начало XXI века кажется вполне уместным моментом для анализа развития русской литературы в последнее десятилетие ушедшего века. Однако, памятуя о великом разнообразии тенденций и стилей, появившихся и развившихся в России в до- и после - перестроечный период, начиная от другой прозы и "концептуализма" и кончая «постмодернизмом» и даже «пост-пост модернизмом», данная статья не ставит целью обозреть всю литературную сцену в пост - Советской России. Она сфокусирует внимание не столько на самой русской литературе, сколько на ее социально политическом контексте, концентрируясь на двух основных направлениях. Во-первых, автор попытается рассмотреть период Перестройки (1985-1991) в исторической перспективе, выяснить ее влияние на культурную жизнь России и самое главное проанализировать кризис, с которым столкнулись русские писатели девяностых. Во-вторых, будут рассмотрены различные аспекты русской литературной сцены, начиная с 1991 г., для того чтобы проследить неразрывность литературы периода после распада коммунизма с советской и дореволюционной литературой или сделать вывод об утрате связей между литературой прошлого и настоящего.
В начале Горбачевской эры, в 1986-88 г.г. Перестройка ощущалась как уникальный и волнующий период, как в истории, так и в культуре. Советские газеты и литературные журналы произвели настоящий информационный взрыв, разом накрывший множество «черных дыр» советской истории, и полноводный поток беллетристики, написанной как современниками, так и уже ушедшими авторами, обрушился на советского читателя. В 1987-88 г.г., когда тиражи самых читаемых литературных журналов достигли семизначных цифр, представители культурной интеллигенции из месяца в месяц блуждали по их страницам в поисках новых разоблачений и снятых табу. К 1989 году, по мере первых публикаций в России «Архипелага ГУЛАГа» Александра Солженицына и «Все течет» Василия Гроссмана, в которых открыто прозвучала критика Ленина, стало очевидно, что гласность в литературе зашла гораздо дальше чем во времена Хрущевской «оттепели», произошла ни много, ни мало культурная и духовная революция, позволившая литературе спросить с самой советской власти. Признавая это, Алек Ноув охарактеризовал период вплоть до 1989 года, как период «культурного ренессанса в России, (1) а Виталий Шенталинский, один из членов комиссии, учрежденной для расследования фактов фальсификаций обвинений в заговорах против Сталина, заговорил о «формировании новой страны и нового народа» (2). Памятные события 1991 года, когда Коммунистическая партия Советского Союза была сметена буквально в одночасье, а СССР распался на куски, в точности подтвердили его слова.
Оглядываясь назад, теперь, когда Горбачев уже не у дел и время от времени подвергается нападкам российской прессы, стоит отметить огромную ценность проведенного им курса освобождения литературы и СМИ. Как отмечал, Андрей Синявский: «Бывают такие исторические моменты, когда искусство, литература и культура в целом оказываются на грани вымирания. Если им не дать свободы они погибнут…. В таких условиях освобождение становится вопросом жизни и смерти». (3) Гласность, наряду с новой внешней политикой, могут по праву считаться величайшими достижениями Горбачева.
Выход в свет произведений, загнанных когда-то в подполье или вернувшихся из эмигрантского далека, стал для России бесценным благом. И знаменовал собой не что иное, как возврат русской культуры на свою исконную родину. Впрочем, немаловажным оказалось и открытие секретных архивов ЧК, так что теперь мы в точности знаем, как обошлись, например, с Бабелем и Мандельштамом в тридцатых, а значит, можем воссоздать более точную историю русской литературы XX века (или историй, поскольку безоговорочная история литературы уже дело прошлого в эпоху постмодернизма).
Гласность к тому же имела и огромное политическое значение: как мне казалось в конце 1991 и кажется до сих пор, хотя политологи со мной и не согласятся, что именно эмигрантская литература сыграла свою роль в низложении Советского режима. Как сказал когда-то поэт Тед Хьюз: Поэзия свергла советскую власть в России». Если понятие поэзии расширить, чтобы дать в ней место прозе и публицистике, или слово поэзия употребить в самом широком смысле, то, по моему мнению, в этих словах есть истина.
Кризис гласности.
Тем не менее, гласность в литературе посеяла и семена самоувядания. К 1989 г. русская политическая и культурная сцена пребывала в состоянии «хаоса и неопределенности», (4) и к 1991 году критики с горечью признали отсутствие хорошей новой литературы. Один писатель-фантаст, например, посетовал, что: «Настала свобода, вот только шедевров нет как нет». (5) Писатели и критики тогда предположили, что гласность не помогла Советской литературе, а даже, как это не парадоксально, наоборот поспособствовала ее уничтожению. Тонко чувствующий критик Алла Латынина отмечала в 1991 г.: « Гласность, по-видимому, вылилась в свободу слова, что по неосмотрительности удалило общество от литературы». Она в частности вспоминала, что три года назад многим писателям и критикам казалось, что все что необходимо - это сбросить узы цензуры, и культурная нива страны зацветет пышным цветом, и уныло констатировала, что «Цветения нет, скорее наоборот». Несмотря на беспрецедентную свободу самовыражения, многие русские писатели переживали тяжелый кризис, столкнувшись с такими проблемами, как угроза маргинализации общества, реалии свободного рынка, а также социальный и политический беспредел пост советского периода.
Причин тому было несколько: политические, экономические и психологические, поскольку одновременно с распадом СССР кризис поразил всю культурную интеллигенцию. (7) одним из существеннейших его факторов стало переосмысление роли писателя в русском обществе. Писатели стали восприниматься утратившими моральный авторитет, поскольку позиционировали себя учителями и пророками социальных утопий во времена, когда активно или пассивно сотрудничали с Советским режимом на протяжении более 70 лет, и, следовательно, должны были разделить ответственность за революцию, ГУЛАГ и другие преступления XX века. Одна из статей в 1991 году называлась «Кровь двадцатого столетия: Виновна ли литература? (8) (вопрос, который просто немыслим в культурах Запада) Герман Балуев, редактор Петербургской литературной газеты Литератор сказал мне в марте 1991: «Девяносто процентов русских писателей больше никому не нужны». И в этом заключены традиционные русские вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?», которые зазвучали с новой силой, а тема покаяния за преступления прошлого стала одной из ведущих в писательской среде. Эпизодами особого осуждения стали подписание зловещего письма с нападками на Пастернака в 1958 г., содействие властям во время процесса Синявского - Даниэла в 1966 г., травля Твардовского редакцией Нового мира в 1970 г.
Одно из самых распространенных мнений среди молодых авторов и критиков заключалось в том, что распад коммунизма стал и концом старой литературы. Писатель, критик и борец с предрассудками Виктор Ерофеев в своей знаменитой статье в 1990 г. «Памяти Советской литературы» утверждает, что разрушение Советской системы означало не только кончину официальной «Советской литературы», но и конец политически ангажированной анти-тоталитарной литературы, представленной «Детьми Арбата» Анатолия Рыбакова и «Белыми одеждами» Владимира Дубинцева, переживавшей период невиданной популярности в конце восьмидесятых. (9). Ерофеев отстаивает свое мнение еще более настойчиво в одной из статей в 1995 г.:
«В конце восьмидесятых, история Советской литературы оборвалась буквально на полуслове. Смерть была страшной, и причина была вовсе не в самой литературе. Советская литература была тепличным цветком советской государственной системы. Как только тепло отключили, цветок завял и засох на корню. Цветок же литературы движения сопротивления тоже приболел: как следствие единой корневой системы. И в результате все смешалось в доме русской словесности». (10).
Ерофеев отмечает, что все тексты, произведенные Советской системой, будь то враждебные или лояльные ей, отныне устарели и стали неуместными; появилась потребность в новой не поучающей, политически не ангажированной литературе, которая бы переступила бы за границы реализма, а тем более соц. реализма.
Еще одним следствием новой политической системы стало то, что с появлением многопартийности и свободных печатных и электронных СМИ, политическое давление, ощущавшееся всего несколько лет назад, сошло таки на нет. Критик Наталия Иванова признала, что «игра окончена»: Литература была на вершине читательского интереса в России только в отсутствии свободной прессы. Она писала: Мы все притворялись, когда обсуждали литературу. Мы были лишены возможности говорить о свободе, – и притворялись, что художественные особенности той или иной работы были просто жизненно необходимы». (11)
Более того, к удивлению и унынию представителей культурной интеллигенции, обостренный интерес публики к прозе напечатанной в Российских традиционных «толстых» журналах оказался скоротечным. Как только россияне утолили свое первоначальное любопытство к ранее отсутствовавшим страницам истории, тут же предпочли получать политическую информацию из прессы или телевидения, а художественную литературу читать исключительно для удовольствия.
В начале девяностых было не ясно, какая литература займет место старой «советской» и «антисоветской» литературы. Многие писатели оказались в состоянии творческого кризиса, с трудом адаптируясь к новым реалиям свободы. Даже такой талантливый автор, как Татьяна Толстая якобы говорила: «Я знаю, что могу писать, но кажется, не могу найти, о чем писать». (12) Естественно, что некоторое время ей действительно не удавалось создать что-нибудь по-настоящему новое, и ее более поздние тексты не так интересны, как роман «На золотом крыльце сидели», впервые привлекший внимание критиков в 1987. В одном из интервью в 1994 г. Толстая замечает, что с утратой коммунизма писатели утратили запас злости, мотивировавший их творчество во времена Советов: «Их кофе убежало». (13)
Одним из важнейших факторов, вызвавших кризис литературы в начале девяностых, стало внедрение системы рыночных отношений, оказавшей разрушительное воздействие на финансовое положение писателей, читательские вкусы, книгопечатание и развитие так называемых толстых журналов.
Прежде всего, стихийный пост советский рынок взвалил непосильное экономическое бремя на плечи писателей. В своем обращении к правительству, известные писатели, члены российского Пен-клуба в 1992 г., использовали эмоциональную формулировку - «экономическая цензура», подчеркивая, что рыночные отношения представляют новую угрозу их свободе. Многим писателям в пост коммунистической России, и на Западе пришлось оставить творчество, как по причине отсутствия средств к существованию, так и необходимостью как-то зарабатывать на жизнь. С одной стороны это могло показаться положительной тенденцией, ведь в бывшем Союзе Советских писателей состояло слишком много членов (около 10000 писателей к концу восьмидесятых) многие из которых просто решили стать Советскими писателями «подъедаясь на литературной ниве», (15) поскольку литература считалась привилегированной и доходной карьерой. По мнению Виктора Ерофеева, около 90 процентов этих так называемых «писателей» мало общего имели с литературой и были абсолютно правы, когда сменили сферу деятельности буквально сразу, как только государство прекратило финансирование. Как он полагает, к 1994 году осталось только пятьдесят авторов, но все они по-настоящему хорошие. (16) Толстая пошла еще дальше, заявляя, что не больше пяти гениальных писателей могут появиться при жизни одного поколения». (17)
С другой стороны, хаотическое и непредсказуемое изменение экономики в пост коммунистический период выстроило почти непреодолимые преграды перед молодыми и талантливыми. Один из них, по словам Наталии Ивановой, потратил на свой роман 10 лет и получил за него всего 50 долларов. (18) Даже продвинутые авторы иммунитета от этого недуга не приобрели: Вячеслав Пецых за свой роман «Заколдованная страна» получил всего 250 000 неденоминированных рублей, а Андрей Битов был вынужден публиковать несколько книг в России за свой счет, даже после того как они выходили на немецком и английском языках.
В современной России русским писателям очень непросто прожить писательским трудом. Известные авторы, ставшие популярными в перестроечный период, такие как Ерофеев, Владимир Маканин и Андрей Битов, смогли выжить только на заработках полученных за переводы, лекции и выступления за границей. (19) Драматург Михаил Шатров, обретший известность во времена Перестройки, занялся бизнесом, тогда как другие решили работать в иностранных университетах. И все для того, чтобы выжить: Толстая, например, сейчас живет в городе Принстоне, США, хотя по прежнему считает себя русской писательницей. Анатолий Ким, писатель корейского происхождения провел 1991-1994 г.г. за академической работой в Южной Корее. По иронии судьбы, многие писатели, такие как Войнович, Владимов и Аксенов, эмигрировавшие из-за политического преследования в брежневский период, и теперь остаются за границей по причинам сугубо экономическим. Из тех, кто остались в России, некоторые работают в издательствах, кое-кого содержат жены, а кое-кто кочегарит или халтурит ширпотребом наряду с серьезной работой. По мнению Пецыха, однако, финансовые проблемы для гениев не значат ничего: «Спасибо Господу, русский писатель полный безумец. Все это ему абсолютно не важно». (20)
Российское государство при Ельцине и Путине оказывало поддержку культуре и искусству – около двухсот самых известных писателей, как представителей либерального крыла (например, Битов, Дмитрий Галковский, Фазиль Искандер и Георгий Владимов), так и консерваторов (Василий Белов и Валентин Распутин) получают государственную стипендию. Хотя очевидно, что эта мера весьма противоречива, особенно для молодых писателей, поскольку стипендии обычно предоставляются состоявшимся писателям, уже знаменитым и финансово благополучным.
Так называемая «шоковая терапия», введенная 2 января 1992 года вице-премьером Егором Гайдаром, отменившая регулирование цен на 90 процентов товаров потребления и разрешившая приватизацию государственных активов, целью которой было освобождение цен на основные товары в надежде наполнить опустевшие полки магазинов. Однако, такая политика немедленно привела к чрезмерному повышению цен на ресурсы государственных монополий и к значительному снижению внутреннего производства, что немедленно произвело разрушающий эффект на книжный рынок. В 1992 году количество опубликованных наименований книг упало до 28716, тогда как в 1990 году эта цифра составляла 41234, а в 1995 году выпуск книг не перекрывал и 40 процентов от предыдущей цифры. К 1997 году количество наименований опубликованных книг снова увеличилось до 40433, но показатели девяностых так и не были превышены . (21) Все же, к концу девяностых, несмотря на жесточайший экономический кризис, книгоиздание стало выздоравливать: так показатели за 1998 и 1999 г.г. были 46156 и 47312 соответственно. (22)
С появлением вновь рожденного книжного рынка, монополия государственных книжных баз развалилась, и книги в огромных количествах начали продаваться на уличных лотках и оптовых рынках, таких, например, как спорткомплекс Олимпийский в центре Москвы. В пост коммунистический период именно эти лотки стали лучшим индикатором спроса. Огромное количество учебников по профессиям новых реалий, таких как бизнес, менеджмент, юриспруденция, бухгалтерский учет, компьютерный ликбез и иностранные языки появилось в продаже. Начался настоящий бум на книги по психологии, по уходу за домашними животными, религии, оккультизму, отражающий психологический надлом, вызванный распадом Советского Союза. Порнография расцвела буйным цветом на большинстве книжных развалов в начале 90-х, хотя интерес к ней постепенно упал, как только публика утолила первоначальное любопытство.
Книгоиздатели были вынуждены, наверное, в первый раз, принять во внимание меняющиеся вкусы Российского читателя, который более заинтересовался развивающейся массовой культурой, нежели чем познанием высокого искусства. Бестселлеры 90-х включали такие сенсационные заголовки как Приключения космической проститутки, Кремлевские жены и Исповедь любовницы Берии. Интерес к массовой культуре, который вспыхнул с новой силой после крушения советского режима, был для России не новостью, где исторические романы Валентина Пикуля и детективы Юлиана Семенова давно снискали всенародную любовь, однако, только в 90-х ей дали возможность развиваться свободно. Как утверждал Стивен Ловелл, при всем разнообразии предложений в 90-х художественной прозе удалось сохранить доминирующую позицию в Российской печатной культуре. (23) Детективы, триллеры, авантюрные романы стали самыми популярными жанрами пост коммунистического периода. Однако, как отмечала журналист Анна Политковская, «море детективных романов отнюдь не знак благополучия в печатном мире». (24) В то же самое время интерес к современной серьезной литературе сошел на нет к 1992-93 г.г., и писателям стало необыкновенно трудно публиковать новую прозу отдельными книгами. (25). Эта тенденция сохранялась до конца десятилетия: так, например, петербургская писательница Нина Катерли жаловалась в 1999 г., что не была уверена в успешности публикации своих романов отдельными книгами, после того как они уже были напечатаны в журналах. (26). И все же середина девяностых стала свидетелем появления новых независимых издательств уже вполне готовых печатать современную литературу, такие как Терра, АСТ, Книжный сад, Вагриус и Лимбус. Интерес к современной прозе также был подогрет появлением в 1992 г. русской Букеровской премии, вызвавшей не меньше споров и разногласий чем в Англии, что в итоге реализовалось в появлении Анти-букеровской премии, учрежденной Независимой газетой в 1995 г., а вслед за ней и ряда других литературных премий. (27)
Хаотично и быстро меняющаяся экономическая система пост советского периода оказала исключительно серьезное воздействие на русские так называемые «толстые журналы», по устоявшейся традиции первыми публиковавшие современные произведения. Тиражи журналов обвалились, как только спала эйфория от Перестройки. Так, к примеру, в 1990 г., когда был опубликован Архипелаг Гулаг Александра Солженицына, подписка на журнал Новый мир выросла до 2 660 000, однако снизилась до 958 000 в 1991 г., даже не дожидаясь экономических реформ. И, наконец, к апрелю 1995 г. тираж журнала уже составлял одну десятую часть от тиража 1990 г., а именно 27 000 экземпляров.
Это снижение отражает тот факт, что в ходе пост советского периода главным редакторам журналов приходилось постоянно сталкиваться с регулярными и значительными скачками цен на бумагу, печать и распространение. Упадок русских литературных журналов впервые был предсказан многими критиками во время кризиса 1991-92 г.г., вызванного распадом СССР и гайдаровской «шоковой терапией». С тех пор подобные предсказания повторялись с завидной периодичностью, особенно после августовского кризиса 1998 г.. Некоторые политики (в частности Егор Гайдар) заявляли что, гибель «толстых журналов» в России вовсе не трагедия, а скорее естественный ход событий – Россия, возможно, заимела наконец книжный рынок подобный рынку в Западной Европе. (28) Однако, многие авторы и критики, как «демократы», так и «националисты», напротив заявляли, что кончина литературных журналов равносильна утрате русской культурной и духовной индивидуальности.
Некоторым журналам удалось таки заполучить субсидии, необходимые для того, чтобы удержаться на плаву в начале 1990-х: такие журналы как Новый мир и Дружба народов получили дотации от Фонда Горбачева. К середине 90-х, однако, многие русские литературные журналы приобретались уже не подписчиками и читателями, а библиотеками, поддержанными фондом Сороса, поскольку многие читатели в России не только не могли себе позволить покупать их, но уже и потеряли вкус к серьезным литературным журналам.
Некоторым писателям, сочетавшим написание работ для широкого круга читателей с экспериментальным, серьезным литературным творчеством, удалось пройти мимо литературных журналов: так, когда издатели отвергли повести Владимира Сорокина, как непристойные, предприниматель Наталия Перова, один из редакторов англоязычного журнала Глас, согласилась напечатать их в своем собственном самиздатовском журнале «Русслит». А роман Виктора Пелевина «Generation П.», особенно понравившийся молодежи, появился вначале отдельной книгой и в Интернете.
Самый критический момент для литературных журналов наступил в 1999 г., когда фонд Сороса объявил, что впредь будет требовать от журналов возвращать 25% субсидий, которые он прежде предоставлял для покупки журналов, предназначенных для распространения в библиотеки России. К началу XXI века, однако, самым популярным журналам, издававшимся в Москве и Санкт-Петербурге, все же удалось выжить благодаря спонсорам и поиску рыночной ниши, кроме того, в девяностые годы появились новые интересные журналы, такие как Новое литературное обозрение (основан в 1992 г.) и поэтический журнал Анон (основан в 1994 г.). К концу 2000 года тираж журнала Новый мир снова уменьшился, однако сохранился на уровне 13 300 экземпляров, тогда как тираж журнала Знамя устоялся на цифре 10 000 экземпляров (из которых фонд Сороса продолжал приобретать 3 850). И поэтому, вполне справедливо утверждать, что, несмотря на снижение популярности большинства литературных журналов с начала Перестройки, те из них, которые выходили в обеих столицах продолжали играть важную роль в социальной, политической и культурной жизни общества.
Ситуация в провинциях, однако, ухудшилась непоправимо. К сентябрю 2000 г. все провинциальные журналы, за исключением Урала (Екатеринбург) прекратили свое существование. Не избежали этой участи и такие известные как Дон (Ростов) и Волга (Саратов), игравшие выдающуюся роль как в опубликовании «запрещенных работ» во времена Перестройки, так и в продвижении пост советской литературы. В 1994 г., например, журнал Волга, который, в конце концов, закрылся в 2000 г. завоевал «Малого Букера» за вклад в русскую литературу в предшествующие годы. Таким образом, к началу XXI века путь в литературу для провинциальных писателей существенно осложнился, хотя провинции в пост коммунистический период выпустили в свет таких хороших писателей как Алексей Слаповский (Саратов), Олег Ермаков (Смоленск) и Александр Иванченко (Екатеринбург). К осени 2000 г. Уралу удалось выстоять благодаря хорошим отношениям главного редактора Николая Коляды с губернатором Екатеринбургской области Эдуардом Росселем, который в свою очередь включил издание журнала в бюджет области со словами: «Урал нам нужен» . (29) Тем не менее, такое хрупкое основание для выживания Урала не гарантирует стабильность другим литературным журналам в будущем.
Пост советская эра может быть определена, как период «пост советского плюрализма». Политические перемены начала 1990-х разрушили монолитную структуру советской литературы, которая рассыпалась на множество «литературных субкультур», каждая из которых имела свои эстетику, мораль, читательскую аудиторию и отношения с властью. Сегодня писательское сообщество поделено идеологическими, социальными и коммерческими границами. (30) Двумя основополагающими факторами в позиции автора на литературной сцене стали возраст и место в прежней Советской литературной иерархии. (31)
Весьма поучительно и увлекательно сейчас вернуться к статье критика Михаила Золотоносова, опубликованной в 1991 г., который попытался вывести определение современной Русской литературы. (32) Хотя классификация Золотоносова не претендует на исключительную точность и полноту, и многие писатели, которых он упоминает, могут быть отнесены к нескольким категориям, переоценка его анализа будет полезной как для демонстрации всего разнообразия, в действительности существующего в русской литературе к началу 1990-х, так и для оценки перемен произошедших за последние десять лет столетия.
Золотоносов выделяет как минимум десять различных литературных «субкультур». Первую категорию составили с его ироничной подачи «Великие писатели земли русской», в которую вошли бывшие классики социалистического реализма Георгий Марков и Петр Проскурин. Что удивительно, некоторые из их работ были повторно опубликованы в пост коммунистический период. К концу Советского периода официальный социалистический реализм переживал упадок, но продолжал пользоваться культовым статусом среди бывших коммунистов и в конце 90-х все еще пользовался спросом как форма своего рода эскапизма, или как сказал критик Сергей Чупрынин в 1995 г. «транквилизатора». (33)
Вторую категорию, по мнению критика, составили авторы «ориентированные не на социалистический реализм, а на простой реализм и на всеобщие человеческие ценности», такие как Василий Гроссман и Юрий Домбровский, умершие в 1964 и 1978 г.г. соответственно, и их последователи Георгий Владимов и Андрей Битов. Работы всех перечисленных писателей публиковались на Западе, начиная с 1970-х, однако, впервые появились в России в период Перестройки. Некоторые авторы старшего поколения продолжали писать в этом ключе и в пост коммунистический период, привлекая к себе внимание жюри Букеровской премии. Булат Окуджава награжден Букеровской премией в 1994 г. за свои мемуары Упраздненный театр 1993 г., а реалистический роман Владимова Генерал и его армия завоевал премию в 1995 г.. К концу 90-х некоторые критики провозгласили, что русская литература переживает возрождение реализма и так называемого «нового гуманизма». (34)
Третьим типом литературы, превалировавшим в 1991 году, стала литература «извлеченная с дальних полок и из тюрем», начиная от работ Евгения Замятина 20-х г.г., и кончая произведениями Бориса Пастернака 50-х г.г.. Хотя большинство из произведений пострадавших от цензуры уже были опубликованы в конце 1980-х г.г., некоторые забытые работы продолжали появляться и в 1990-х. Дневник Бабеля Гражданская война не публиковался полностью в России до 1990 г.; неизвестная ранее рукопись Платонова Счастливая Москва появилась в 1991 г., а его пьеса Ноев ковчег в 1993 г.; текст Абрамова Кто он, повествующий об его противоречивой роли следователя СМЕРШ, появился в 1993 г.; роман Анатолия Азольского о генетическом диспуте в Сталинские времена Клетка, получивший Нобелевскую премию в 1997 г., был впервые опубликован в Новом мире в 1967 г. Появилась также необходимость подвергнуть переосмыслению наши взгляды на бывшую «Советскую классику» в свете последних работ ее представителей. К примеру, анти-сталинский роман Пирамида Леонида Леонова, написанный более 40 лет назад, был опубликован в 1994 г., незадолго до смерти автора в возрасте 95 лет.
Четвертой категорией, выделенной Золотоносовым, стала эмигрантская литература, с ее многочисленными подгруппами. Эта одна из немногих категорий, обозначенная критиком, которая уже устарела, поскольку различия между произведениями, написанными за пределами и на территории России, стали незаметны. Многие из бывших эмигрантов вернулись в Россию, или как Битов и Войнович постоянно перемещаются между Западом и Россией. Однако, хотя большинство обозревателей сейчас признают, что Русская литература едина, к 1996 году с поражением пост советской демократии и подъемом национализма и антисемитизма в России, снова обозначились следы разграничения между литературой России и эмиграции. Некоторые писатели в эмиграции, такие, например, как Зиновий Зиник почувствовали, что их стали игнорировать читатели новой России, также как когда-то при Советском режиме. (35)
Еще одной «субкультурой» стала «подпольная литература» термин, придуманный критиками, для обозначения текстов, написанных во времена Брежнева, такими авторами как Ерофеев и Петрашевская, так и не дождавшихся публикации до Перестройки. К концу 1990-х большинство из подпольных работ появились на поверхности, влившись в основное русло пост советской литературы.
Золотоносов также ссылается на литературу «сотворившую миф о патриархальной деревне и коллективной крестьянской жизни» представленную такими авторами как Валентин Распутин, Василий Белов и Виктор Астафьев. В пост советский период жанр «деревенской прозы» утратил популярность, некогда достигнутую в брежневские времена, поскольку патриархальные и националистические ценности утрачены были еще тогда. Кое-кто из бывших «деревенских прозаиков» объединились при националистической газете День (в 1997 г. замещенной газетой Завтра). Распутин перестал писать прозу на целых девять лет после...
naataalaa88